Heather Drunk

Еще один браслет с серьгами из серии «Тринадцать лун». Я уже делала ожерелье про Луну Вина, но это — о ее более диком, одиноком аспекте. О побеге на вересковую пустошь, побеге от страсти, которая кружит голову и заставляет пальцы дрожать, а губы — алеть. О том, как пьянит этот осенний ветер, этот запах вереска, влажной земли, дождя и обнаженной кожи.
 photo 1_zpsm2ugygi5.jpg
 photo 2_zpsb5raigh2.jpg
 photo 3_zpsulj96217.jpg
 photo 4_zpsslfso40q.jpgFlorence & The Machine — Over The Love

Чешское и индийское стекло, металлическая фурнитура, мемори-проволока. Браслет на запястье до 17 см, можно удлинить. Сережки — 6 см со швензами. За комплект — 285 грн, цену в другой валюте уточняйте.

Реклама

Путешествие на запад

Две чудесных недели я провела в Прикарпатье, в самом настоящем урочище Цюхив. Даже полуторачасовая дорога от вокзала до горы была чудом, несмотря на подпрыгивающий на щебенке «УАЗ», потому что мы проезжали мимо ручьев и полей, костров и снопов, яблонь и птичьих стай. И такое все родное, хоть я и выросла в городе и в общем-то человек городской, а это — все равно тянет, откликается. Как живой огонь в печи, как запах трав, как тесто. Много было внутренней работы, много важных разговоров на залитом солнце поле. Много молчания и слушания поля, гор, воды, ветра.
В Карпатах вообще чувствуется, что эти горы стояли здесь задолго до людей. Когда начинает темнеть (а темнота опускается на поле, как покрывало, разом), не слышно человеческих голосов — но луг поет, ветер дышит, кроны деревьев качаются со свистом. Или приходишь к озеру, а над ним летают огромные, с ладонь величиной, зеленые стрекозы и сталкиваются с хрустом. И понимаешь: они были тут тысячи лет, и озеро, скорее, принадлежит им.
Каждое утро я выходила из дома, поднималась к администрации и замирала от красоты: зелёный склон, лес внизу, за ним — зелёная гора, а за ней, вдали — Трускавец. А вечером кажется, что за горой — серое море, в котором дрожат огни.
За четырнадцать дней я очень много снимала на телефон, но чаще просто сидела и впитывала в себя эту красоту: все равно камера не передаст красок нежного августовского вечера. Жемчужно-розовые тучи. Тени, ложащиеся на зелёную гору. Серебристая предосенняя дымка и город вдали. Тишина, которая падает на мир вокруг: лишь далёкие детские голоса и плеск воды. Шум ветвей. Холод. Ясность внутри и снаружи.
А ещё был огонь в печке и знакомое с детства ощущение — первым делом подойти и прижаться к тёплой плитке. Сбор трав в жаркий день и будущий чай, сушащийся по всему дому — мы то и дело подбрасывали в чайник веточку-другую. Гамак, в котором было так здорово читать в жару — и кресло-качалка для холодных дней. Цветущий луг и мёд, собранный пчёлами прямо здесь. Домашний сыр и йогурт, грибной суп и пироги с черникой — а еще, как последний дар лета, — спелая малина.
И вообще я здесь перепробовала много вещей, которые давно хотелось: жила в деревянном доме с дровяной печью, лежала на поле и чувствовала тепло солнца и нагретой земли, каждый день пила молоко, стояла босиком на траве, собирала и сушила травы, каталась на лошади среди цветущей дикой мяты, пела у озера грустные украинские песни, сидела на поле под молодой луной.
Ведьме, живущей в городе, легко забыть о том, как растут деревья и наливаются золотые яблоки. О том, какая горячая земля и как пахнет трава, когда становишься на неё босыми ногами. О том, что все вокруг: и высокие снопы, похожие на дремлющих дядек, и и чашка молока на столе, и сладкая кукуруза, и яблоки — не просто покупка в железной корзине, а плод упорного и длительного труда чьих-то рук. О том, как поёт ветер, когда ложишься в траву на закате. О том, что вокруг — не только люди, но и осы, муравьи, ящерицы, кузнечики и весь неумолчный ночной хор. О том, как кричит в лесу сова, будто мавка. О том, как темно ночью в горах, и дрожащий круг электрического света бессилен перед темнотой и туманом, пришедшими до самого утра, такими плотными, что ничего не видно, как будто ничего и нет, кроме твоего дома, и сразу понимаешь, почему люди держали в доме рябину, а над дверью — подкову из яркого железа. Вдали от города все легенды кажутся явью, и нам ли не знать, сколько в каждой из них правды?11887088_434448023408098_510131604_n 11899645_764200963688256_387183730_n 11910009_1157823877565084_582142955_n 11910013_695337787266108_717934104_n 11910028_558919767592035_145638998_n 11925767_1625490871061083_97722801_n 11931162_743220075787616_98427687_n 11934588_521443888006269_2060626958_n 11257213_1640115092902204_194173473_n 11330735_886861248028232_472996788_n 11347807_1019064301461192_273296758_n 11348247_1616551665291966_1950354353_n 11349392_108845966134475_833251192_n 11371099_1665231760362495_2093130888_n 11371101_1486807898301122_20320236_n 11374339_1628585624095693_1174813139_n 11429712_1611043389146183_516548020_n 11809829_441239396059716_166074978_n 11821067_858888687528657_220077576_n 11821836_903714379722425_2035023083_n 11821838_1039660489400326_808454225_n 11848962_760776790698653_1420086415_n 11849203_427564297432418_1967914104_n 11849792_520519244781063_2075171855_n 11849824_1704226676472937_820427457_n 11850204_595632727246070_790315623_n 11850331_172540589744227_824772048_n 11856644_442791045925607_624528791_n

За ночь холодный ветер приносит такой плотный туман и морось, что мы дрожим от холода и натягиваем всю теплую одежду, которая обнаружилась в чемоданах. Но зато после обеда нам разжигают сине-белую печь, огонь весело трещит, и я с наслаждением забираюсь под два одеяла, медленно согреваясь, и читаю «Джонатана Стренджа и мистера Норрела». В доме пахнет огнем, травами, яблочным чаем и лесом.
Я редко перечитываю эту книгу летом, она вся – о темной половине года, но когда среди лета ощутимо тянет осенью, можно открыть ее с любого места и читать о дорогах Короля, о магии, которая больше человека, о том, что начертано в воздухе, на камнях, в воде и огне. Сейчас я еще и смотрю сериал, снятый по книге, к счастью, ВВС, а не Голливудом, и подбор актеров у них, как всегда, прекрасен. Стрендж и Норрел будто бы сошли со страниц, а Джентльмен с волосами, как пух на чертополохе, красив и ужасен, как и полагается. Увы, эту книгу со всеми ее сносками, примечаниями длиной в четыре страницы, объяснениями и деталями совершенно невозможно было перевести на киноязык, ничего не утратив. Книга – как росчерки тушью на бледном листе, как силуэт летящего ворона, который угадывается в облаках. Сериал же написан более яркими, выпуклыми красками, многие сцены, любимые мною, утрачены, другие – сокращены или переделаны так, чтобы любой мог посмотреть, не читая первоисточника.
В этой книге есть что-то очень родное, что-то из области личной мифологии. Мой Король никогда не был смеющимся золотоволосым красавцем, нет; он был соткан из тени и ветра над вересковыми пустошами, снега и вороньих перьев. Это его поступь чувствуется сейчас, когда год поворачивает к осени, когда Темная половина грядет, когда с наступлением ночи зажигаются желтые огни и медленно падают листья.

Поезд в Новемтри

Запоздавший подарок ко дню рождения дорогого друга Dennis Kovnatsky

Поезд в Новемтри прибыл по расписанию. Это был крошечный, затерянный в горах городишко, в котором вся жизнь сосредотачивалась попеременно на городской площади, в церкви и в универсальном магазине. Все эти здания были расположены в одном и том же месте, а вокзал находился чуть поодаль и был под стать всему городу: маленький, пыльный и пустой. Поезд остановился там всего на пару минут: в Новемтри редко кто-либо сходил. Но один пассажир все же вышел: мужчина в шляпе. Пожилой станционный смотритель проводил его скучающим взглядом, убедился, что других гостей нет, и ушел. Если бы он был чуть более любопытен, его бы удивило, что в такой жаркий августовский полдень незнакомец не только надел шляпу, но и замотал шею шарфом. Но он был стар, и меньше всего на свете ему хотелось присматриваться к другим людям. Да и незнакомец не высказал никакого желания с ним говорить. Он просто засунул руки в карманы и пошел, насвистывая какую-то мелодию.
Незнакомец был не молод и не стар. Он шел уверенной, расслабленной походкой, но по сторонам почти не смотрел. Шляпа на нем видала и лучшие дни, хотя пара пестрых перышек, засунутых за ленту, немного ее оживляла. Шарф был клетчатый и чуть поярче штанов и рубашки, давно забывших свой настоящий цвет. На спине у незнакомца был туго набитый рюкзак, украшенный бубенчиками, какими-то подвесками из лент и бусин, и, глядя на него, можно было подумать, что шарф мужчина надел вовсе не оттого, что замерз: просто на нем были все его вещи.
Выйдя на главную (и единственную) улицу Новемтри, незнакомец не заинтересовался ни церковью, ни серой витриной универсального магазина, ни чахлым деревцем на площади. Он свернул в сторону, прошел мимо домов и вышел на пыльную желтую дорогу. Она вела в горы. Чем выше он поднимался,тем жарче палило солнце и тем громче он насвистывал. Пыль, поднятая его шагами, оседала на его ботинки, окрашивая их в красно-рыжий цвет. Теперь он размотал шарф, так что стало видно его лицо: не старое и не молодое, обычное. Вы бы не запомнили его и вряд ли бы узнали при встрече. Только глаза у него были странные: иногда они отражали совсем не то, что вокруг. К примеру, сейчас в них плясали солнечные зайчики, как будто он смотрел на летний лес, а не на красные скалы.
Наконец он решил, что уже прошел достаточно. Мужчина сел поудобнее, поставил рюкзак рядом, извлек из него варган и начал играть. Он играл о том, как жарко летним днем идти вверх в гору, о том, как оседает на лице и руках красная пыль, о том, как в пустыне растут только чахлые, темные деревья. Он играл о том, как в летний день пробивается между камней родник, как он течет, превращаясь в ручей, а затем — и в реку, как над водой кружат стрекозы, а пчелы жужжат над цветами.
Стрекоза села ему на шляпу. Он дернул головой, облизал губы и немного подвинулся, чтобы не замочить ботинок. Он продолжил играть.
Он играл о том, как в лес приходит осень, как медленно осыпается золотая листва, как над головой кружат птицы, улетая на юг, как ветер перемен выдувает из мира тепло и приносит запах сладкой ваты, звон колокольчиков и детский смех.
Рыжая белка пробежала рядом с ним, уронила орех и сердито застрекотала. Незнакомец поежился: вот и пригодился теплый шарф. Он продолжил играть.
Он играл о том, как черные деревья засыпают, как вода по утрам покрывается тонкой блестящей коркой, как под ногами хрустят темные листья, а воздух пахнет снегом.
Он продолжил играть, и наступил ноябрь.
Незнакомец открыл глаза. Он сидел на лавочке на станции Новем-Три. Электронное табло показывало, что следующий поезд прибудет через пять минут: достаточно времени для того, чтобы купить кофе с сезонным имбирно-тыквенным сиропом. Когда серебристая стрела аэропоезда показалась вдали, незнакомец допил кофе, выбросил биостаканчик в урну и поправил свой красный шарф. Он как раз успевал на выступление.

Про менталитет

По итогам недавних поездок и прочтения ряда этнографических книг сформулировала важное: менталитет украинцев во многом сформирован тем фактом, что до начала ХХ века едва ли не 90% людей жили в селе. Соответственно, жили они не очень долго, много болели (медицина была только народная, врачам традиционно не доверяли, и было, за что), очень много работали. Когда слой за слоем снимаешь с этих образов идеализацию, все эти «жили на природе, ели только полезное, не болели, жили до 90 лет, рожали себе детишек, были духовными и просветленными», то разверзаются такие бездны, что думаешь: ничего себе. И еще — что наши пра- и прапрабабушки бы обрадовались тому, как живут их внучки: в больших светлых квартирах с горячей водой и электричеством, не гнут спину, чтобы вырастить себе еду, чтобы одеться, не проходят полный цикл от «посеяли лен» до «сшили рубашку и вышили» (а в промежутках — собрали, валяли, ткали…), а просто покупают в магазине, болезни, опять же, лечатся едва ли не любые, беременность не является по умолчанию смертельной опасностью для матери и ребенка, да и рожать можно только тогда, когда хочется детей, а не потому, что контрацепции нет, а мужа (а то и парубка) не отвадишь, а дети не сидят дома, привязанные за ногу (не выдумываю: тетиного мужа именно так и оставляли в хате, потому что взять его в колгосп, двухлетнего, было еще нельзя). Если внимательно слушать, что рассказывают старики (и еще внимательнее — о чем они молчат), узнаешь много вещей, от которых становится страшно: как они пережили это, как не сломались — и какой ценой? От каких чувств, мыслей, надежд им пришлось отказаться, чтобы выжить? И как нам не выживать — а жить?
Надо сознательно отслеживать все эти паттерны поведения, все эти мысли, которые на самом деле не наши, а унаследованные от поколений и поколений людей, которые выжили. Да, для них именно это поведение оказалось выигрышной стратегией (что бы они не выбрали — бить, бежать или замирать), но мы живем уже в совершенно ином, новом мире, где гибкость лучше, чем ригидность, мобильность лучше, чем привязанность к одному месту, умение меняться и приспосабливаться лучше, чем непрерывное следование одним и тем же правилам.
Их мир стоял на том, что есть правила, которые должны выполняться любой ценой, есть законы, о которых нельзя спрашивать. И есть «священные коровы», в которых нельзя сомневаться. Для нас же гораздо более важным является  умение задавать верные вопросы и слышать ответы. Именно так можно исцелить старые раны и перестать передавать одни и те же травмы из поколения в поколение (про этот цикл есть статьи у психолога Людмилы Петрановской). Именно так можно наконец вернуть себе право на свое тело, свое мнение и свою жизнь.

Колесо поворачивается

Самое любимое время — переход от июля к августу, когда медленно холодает, из открытого окна пахнет дождем и травами, а повсюду растут желтые цветы. И это, конечно, время маленьких (и почти осенних) радостей. Например, начинать утро с хрустящих хлебцов с абрикосовым вареньем с тимьяном, концентратом лета в ложке. Особенное чувство: есть варенье из абрикос, которые мы перебирали два часа, рассказывая истории. Правда, варили его без меня, потому что я убежала работать, но сейчас я ем его и вспоминаю жаркий день, запах абрикос, то, как ластились потом собаки, как мы пили чай с молоком на уютной кухне и были счастливы. Во всем, что делаешь сам, будь то еда, украшения или предметы быта, есть особенное удовольствие — как от процесса, так и от результата. Я далека от того, чтобы шить себе одежду, к примеру, но какие-то вещи лучше всего, когда они домашние 🙂 Или задумывать проект в кругу неожиданно собравшихся единомышленников, сидеть на траве и взахлеб несколько часов обсуждать, как и что сделать.

Или танцевать в сумерках с сестрами по клану Jah Surya DG и обнимать большого фиолетового слона^^ Это мы ездили на фестиваль Vedalife и поймали там человека в костюме Ганеши с золотыми крыльями и, конечно, сделали с ним пару кадров.

11822308_10205886632019368_1798927397670810642_n

Или вот ездила к бабушке, на этот раз — папиной маме, и впервые обратила внимание на картину, которая еще со старого дома переехала вместе с ней. Ей она напоминает о детстве и работе в поле с матерью и сестрой, когда старшие жали, а она вязала снопы и потом босиком по стерне шла, чтобы отнести их в нужное место. А мне она напоминает о многих поколениях женщин, которые именно в это время тяжело работали на земле, чтобы собрать урожай — и о том, какой долгий путь проходит зерно, прежде чем стать хлебом.

11374447_911583548908909_299171703_n
А на прошлой неделе ехала на тренировку и решила купить цветы. Яркий букет я увидела ещё у метро, подошла — и цветочница, не спрашивая, улыбнулась и дала мне его прямо в руки. Он пах лугом и летом на весь дом. А над городом плывёт серебряная луна. Последняя луна лета, первая луна осени.

11371004_993985927301731_2139846900_n

А еще я в пятницу закончила проходить онлайн-курс про Юг США и все это время думала, что это было особенное место, откуда выросла большая литература — Юдора Велти, Уильям Фолкнер, — большая музыка — блюз и джаз, а все потому, что в этих местах все пели, все рассказывали истории. Это были пожилые, необразованные люди, которые всю жизнь тяжело трудились, чтобы хоть как-то свести концы с концами, но каждое воскресенье надевали чистую или хотя бы не самую залатанную одежду и шли в церковь, чтобы петь. Они ткали ковры и пели, плели корзины и пели, вырезали из дерева и лепили из глины забавные фигурки и пели, натягивали проволоку на держак от метлы, прибивали его к стене и играли на этом one-strand on the wall, а вечером собирались и рассказывали истории, попыхивая сигареткой, а дети сидели рядом и слушали. И то, что они пели — спиричуэлы, госпел (и вот я еще узнала про полифоническое пение — the Sacred Harp), потом превращалось в совсем другую музыку, когда мальчики и девочки из черного Юга ехали в большие города, и из них выростали Арета Франклин и БиБи Кинг.
Их родные места сыграли роль питательной среды, первичного бульона, из которого на сушу вышли новые, доселе неизвестные существа: таланты, а может, и гении. А без этой среды, без взаимообогащения и конкуренции не будет ничего. Именно поэтому так важно общаться, узнавать новое, учиться друг у друга, импровизировать вместе, посещать мастер-классы, а не сидеть на мешке с знаниями. Вот у нас, скажем, очень видно, что джаз развивается не так бурно, как мог бы, потому что из года в год выступают одни и те же люди, а новому человеку в эту тусовку пробиться не так легко, особенно, если он не ученик кого-то из них. А в этно-музыке люди постоянно джемят вместе, играют то в одной, то в другой группе, и в результате этого возникают новые проекты после того, как музыканты где-то вместе поиграли и им понравилось, и их звучание меняется, становится глубже.
То же самое в танцах: фестивали, мастер-классы, приезды разных танцовщиц в гости и на мероприятия дают не меньше, чем посещение занятий в группе, потому что видишь другую технику, манеру, другое переживание музыки, не говоря уже о выученных связках (а связки и движения — это алфавит танцовщицы, чем больше разных знаешь, тем богаче твой собственный «язык»). И в преподавании то же: надо обязательно смотреть, как работают другие, подмечать у них интересные фишки, и это не от дисциплины зависит, я, допустим, многому учусь у преподавателей танцев и пения, а недавно прочитала цикл про дрессировку собак и на занятии применила один фокус: когда зовешь собаку на улице, а она долго не идет, никогда нельзя ее ругать, когда она наконец прибежала, а то собака поймет, что ей достается ругань, и не захочет подходить. А я, когда ко мне пришли студенты, не стала говорить, что они опоздали и их мало, двое из пяти, а наоборот, раза четыре за занятия сказала им, как здорово, что они пришли, какие они молодцы, что нашли время, и мы все так обрадовались занятию :)